r@фео.рф

+7 (978) 874-70-20

<
Пред
Предыдущая новость
<
Заместитель прокурора Крыма проведет выездной прием граждан в Феодосии
>
След
x
Следующая новость
>
КТО есть КТО: Империя красоты «Атлант’а»

К столетию революции

14 октября 10:06 1190 0

По просьбе читателей газеты «Фео.РФ» публикуем еще один рассказ федосийца Андрея Седых (см. справку об авторе — прим. ред.). В нем он рассказывает о нравах мальчишек в предреволюционной Феодосии, а на примере подарка из Франции показывает, собственно, революционные события в городе.

Больше ста лет

О Наполеоне я узнал много позже, когда подрос и начал читать об Отечественной войне. А впервые я услышал его имя в связи с коньяком. Кто-то привез отцу в подарок из Франции бутылку коньяку, — такого старого, что вся она была покрыта пылью и паутинкой. Я удивлялся, как отец мог взять в руки такую гадость и грязь? Но, очевидно, ничего противного в этом не было. Наоборот, отец явно любовался бутылкой, коричневой сургучной печатью на горлышке и наклейкой с надписью на непонятном мне языке.

С детства я уже отличался порядочной назойливостью и немедленно начал приставать:

— Папа, а папа.… Покажи!

— Это не для детей, — строго сказал отец. — Лучше пойди и займись переводными картинками.

Так всегда кончались мои попытки сближения со взрослыми: они отсылали меня смотреть картинки или готовить уроки. Но некоторая торжественная почтительность в действиях отца не давала мне покоя.

— Папа, а папа.… А что это такое?

— Детка, не приставай, — ответил отец. — Это — наполеоновский коньяк. Ему больше ста лет.

Сто лет, — это почти столько, сколько самому папе, а может быть и больше. Но что такое — коньяк? Так как о спиртных напитках я имел в эти годы смутное представление, содержимое бутылки представлялось мне чем-то вроде крепкого и, вероятно, очень сладкого чая.

А щука запоет

— Когда мы будем пить наполеонский коньяк, папа? — спросил я в тайной надежде, что бутылка тут же будет откупорена, и мне предложат большую чашку, только как взрослым, без молока!

Отец подумал и сказал:

— Это, мальчик, полагается пить в очень торжественных случаях. Вроде шампанского.… Ну, скажем, когда ты поступишь в гимназию. Хорошо?

Я начал подсчитывать по пальцам. Получалось что-то очень много, и время от времени я сбивался, начинал сначала. Отчаявшись, я пошел на кухню к Христе, возившейся у плиты, и спросил:

— Христя, через сколько лет я поступлю в гимназию?

Христя вытерла подолом фартука лицо, подозрительно на меня посмотрела и, в свою очередь, спросила:

— А тебе зачем это знать? Много будешь знать, скоро состаришься.

Я как раз мечтал поскорей состариться и настаивал:

— Это очень важно, Христя. Папа обещал, что в этот день мы будем пить наполеонский коньяк.

Христя фыркнула и сказала:

— Когда рак свистнет, а щука запоет.

Повторяю, я был очень маленький и иронии не понял. Но загадочная фраза Христи вызвала в моем сознании некоторое изумление: неужели и раки свистят, а щуки поют? Вот бы добыть такого рака! Петька Новиков чудно свистит, — ему уже пятнадцать лет и это не удивительно. Поющая щука меня не заинтересовала, — в те годы к пению и к певицам я был еще совершенно равнодушен. Но какое отношение рак и щука имеют к моему поступлению в гимназию? И кто такой этот Наполеон, приславший отцу в подарок бутылку своего коньяку?

Чтобы сбить спесь с Христи, которая очень уж зазналась со своим свистящим раком, я сказал, выходя из кухни:

— Когда я буду большой, я тоже засвистю.

Стриженный ежиком

Вот я иду по улице и мне кажется, что в мире нет великолепнее и счастливее человека: на мне еще матросский костюмчик, — тот самый, в котором я держал экзамен, но на голове уже новенькая гимназическая фуражка, вся какая-то твердая, оттопыренная, с блестящим кожаным козырьком, белым кантом и серебряным гербом: два гусиных пера, а посреди буквы «Ф. Г.» — Феодосийская Гимназия. Завтра будет готова моя форма, мне купят кожаный пояс с бляхой, и я навсегда расстанусь с ненавистными короткими штанишками и матросской курточкой.

День по-осеннему солнечный, еще теплей, а я уж мечтаю о том, чтобы поскорей начались холода; тогда можно будет надеть серую гимназическую шинель с серебряными пуговицами и хлястиком сзади, шинель до пят, совершенно, как у кавалеристов. Чтобы еще больше напоминать кавалериста, я начинаю ходить, слегка раскорячив дугой ноги, но это увлечение быстро проходит, так как никто не обращает внимания на мою походку. Зато гимназическая фуражка приводит всех в восхищение. Мне кажется, что все встречные сначала застывают на месте, потом восторженно всплескивают руками и начинают поздравлять папу. При чем здесь папа, если экзамен выдержал, всё-таки, я? Фуражка имеет еще одно бесспорное преимущество: никто больше не может гладить меня по стриженой ежиком голове. Я перестал быть ребенком и превратился в гимназиста. Интересно, что скажет, Нюся Харитон, когда увидит меня во всем этом великолепии?

Голуби, марки и ашики

Неизвестно, как далеко завела бы меня мания величия, если бы в этот момент мечтания не были прерваны тремя мальчишками из городского училища, с которыми я ловил голубей, обменивался марками и играл в ашики. Они вылетели из-за угла на манер Кузьмы Крючкова, с казачьим гиканьем, и на ходу сбили с меня драгоценную фуражку, скатившуюся на пыльную мостовую и сразу утратившую всю свою девственную свежесть. Можно было за ними погнаться, поймать хотя бы одного и как следует проучить. Но я благоразумно поднял картуз, стер рукавом пыль с околыша и, с трудом сдерживая подступившие слезы, нахлобучил оскверненную фуражку на стриженную голову с нелепо торчавшими по сторонам ушами.

Друзья беспечных юных лет улюлюкали и кричали из-за угла:

— Не задавайся на макаронах! Гимназистом быть, надо чисто ходить!

Отвечать было выше моего достоинства: я уже знал наизусть гимназический билет, начинавшийся словами: «Дорожа своей честью, ученик не может не дорожить честью своего учебного заведения». Хотя в данном случае явно была затронута и моя личная честь, и престиж учебного заведения, их было трое против одного. Пришлось удовлетвориться тем, что я издали погрозил им кулаком и крикнул о старшем брате, который им покажет. У каждого из нас в критические минуты жизни был про запас старший брат. Затем, с независимым видом, словно ничего не произошло, я проследовал домой.

Окончание следует 

 

Андрей Седых, сын владельца магазина игрушек

Андрей Седых (настоящее имя — Яков Моисеевич Цвибак) родился 14 августа 1902 года в еврейской семье в Феодосии. Его отец — Моисей Ефимович Цвибак — был владельцем магазина игрушек на Итальянской улице в Феодосии, биржевым маклером и журналистом, редактором «Бюллетеня Феодосийской биржи» (1910-1913), членом правления еврейской общины города. Дядя был владельцем известной в городе типографии А.Е.Цвибака.

Окончил гимназию в Феодосии. В 1918 году был членом редколлегии общественно-литературного журнала «Мы» (органа феодосийского «Дома Юношества»). В 1919 году нанялся матросом на пароход, который следовал в Болгарию. Через некоторое время вместе с семьей попал в Стамбул, где полгода продавал газеты. В начале ноября 1920 года перебрался в Италию, а затем во Францию, где обратил на себя внимание бывшего министра Михаила Федорова, который курировал дела русских студентов-мигрантов.

Наделенный явными литературными способностями и взявший псевдоним Андрей Седых, он прошел долгий путь от репортера до главного редактора популярнейшей эмигрантской газеты «Новое русское слово». Стамбул, Париж, Нью-Йорк… Он хорошо знал практически всех русских литераторов и деятелей культуры всех трех волн эмиграции, о многих написал в своих мемуарах. Предисловие к его первой книге написал Александр Куприн в 1928г. и называлась она «Париж ночью», а к другой книге — Иван Бунин (А.Седых был его личным литературным секретарем и другом). Масса командировок, поездок, встреч и впечатлений послужила поводом для написания более дюжины книг. В том числе и рассказы о Феодосии.

Умер Андрей Седых в 1994 году в Нью-Йорке.

Спасибо за Ваш интерес к нашим статьям.

Пожалуйста, введите ключ или купите подписку, чтобы продолжить просмотр новости

Ваше участие поможет сделать новости Феодосии лучше!

Автор новости: Фео.РФ